Родоначальником чайной церемонии в ее новом виде, уже имевшем мало общего с придворной игрой в чай, считается Мурата Сюко, или Дзюко (1422-1502). Искусству чайной церемонии он посвятил всю жизнь, увидев глубокие духовные основы этого ритуала, сопоставив его с дзэнскими концепциями жизни и внутреннего совершенствования.
Успех его деятельности, безусловно, был основан на том, что его субъективные стремления совпадали с общей тенденцией развития японской культуры в условиях длительных гражданских войн, бесчисленных бедствий и разрухи, разделения всей страны на отдельные враждующие области.
Именно в силу того, что деятельность Мурата Сюко выражала общественные идеалы своего времени, созданная им чайная церемония как одна из форм социального общения очень быстро получила широкое распространение по всей стране и почти во всех слоях населения. Будучи выходцем из среды горожан (сын священника, он воспитывался в семье богатого торговца города Нара, а затем был послушником в дзэнском храме), Сюко по своим миропредставлениям был связан с нарождавшимся городским сословием, которое впервые приобщалось к культуре, но не имело еще собственных форм культурной активности и потому приспосабливало к своим нуждам уже имевшиеся. Живя в буддийском монастыре, Сюко как раз и мог усвоить такие сложившиеся формы, традиционные для феодальной Японии, где монастыри были центрами просвещения и культуры. По своему образу жизни и роду занятий дзэнские послушники были фактически мирянами: они могли покинуть монастырь навсегда или на время, могли постоянно общаться с горожанами, наконец, путешествовать по всей стране. Дзэнские монастыри вели обширную хозяйственную и другую практическую деятельность, вплоть до заморской торговли, что вполне согласовывалось с основными постулатами дзэнской доктрины.
Дзэн-буддизм, получивший статус государственной идеологии при сегунах Асикага, был самым тесным образом связан со сферой искусства, поощряя не только изучение китайской классической поэзии и живописи, но и собственное творчество своих адептов как путь к постижению невыразимой словами истины. Такое соединение практицизма и «жизни в миру» с сугубым интересом к искусству, свойственное Дзэн, объясняет начавшуюся еще во второй половине XV столетия тенденцию секуляризации. Характерным выражением этого процесса было постепенное «смещение акцентов» в функционировании отдельных видов искусства, особенно архитектуры и живописи, их новых связей друг с другом. Но самым важным было то, что религиозное в этот период не просто уступает место светскому или переходит в светское, но при этой своей трансформации принимает форму эстетического. Как это ни парадоксально, буддизму Дзэн принадлежала существенная роль в секуляризации искусства. При исследовании японской художественной культуры важно подчеркнуть некоторые особенности учения этой секты, так как именно Дзэн оказал сильнейшее, ни с чем не сравнимое воздействие на становление основополагающих принципов японского эстетического сознания.
Характерным качеством Дзэн, как и всего буддизма махаяна, было обращение ко всем, а не только избранным, но, в отличие от других сект, Дзэн проповедовал возможность достижения сатори — «просветления», или «озарения», — любым человеком в условиях обыденной жизни, ничем не примечательного повседневного существования. Практицизм и жизненная активность составляли одну из особенностей дзэнской доктрины. По учению Дзэн, нирвана и сансара, духовное и светское, не разделены, но слиты в единый поток бытия, обозначаемый воспринятым из даосизма термином дао (путь). Поток бытия в учении Дзэн становился синонимом Будды, и потому не метафизический рай, а повседневность была объектом самого пристального внимания. Любое обыденное событие или действие может, по мнению адептов Дзэн, послужить толчком к «просветлению», становящемуся новым взглядом на мир, новым ощущением жизни. Отсюда — отказ от эзотеричности и сакральных текстов, а также и от специфической религиозной обрядности (ее отсутствие давало возможность превращения в обряд любого действия, в том числе и питья чая). Последователями Дзэн могли быть не только монахи и священники, но любой человек, чем бы он ни занимался и как бы он ни жил.
Дзэнская проповедь, направленная в предшествующий исторический период в основном к представителям военного сословия и воспитывавшая боевой дух, презрение к смерти, выносливость и неустрашимость, теперь, с усилением социальной значимости горожан — торговцев и ремесленников, оказалась обращенной в их сторону. Такое обращение к новым социальным слоям потребовало иных форм, ориентации на иные вкусы и потребности. Если прежде дзэнская этика выделяла идеи вассальной преданности, жертвенности, то теперь она оборачивалась «философией жизни», практической деятельности, особенно близкой по мироощущению формировавшемуся городскому сословию. Утопическим «снятием оппозиций», характерным для самой структуры его мышления, Дзэн компенсировал неразрешаемость реальных противоречий социальной жизни Японии того времени. В области художественной культуры с ее общей тенденцией обмирщения свойственный Дзэн перенос внимания с мистического, религиозного созерцания на эстетическое переживание как его аналог оказался чрезвычайно действенным. Это было связано с учением о непосредственном, интуитивном, внесловесном постижении истины через произведение искусства. Именно оно, в учении Дзэн, могло стать источником истины, и экстатическое переживание красоты было мгновенным соприкосновением с Абсолютом. Поскольку сам факт познания истины имел этический смысл (был «добродетелью», если прибегать к аналогии с христианством), то повышенное внимание к искусству и собственно к творческому акту было в высшей степени свойственно Дзэн (недаром именно дзэнские священники были создателями большинства садово-парковых ансамблей, свитков монохромной живописи, выдающихся образцов керамики, они же были и мастерами чая).
Дзэнская концепция «озарения» — важнейший момент не только собственно дзэнской теории познания. Она предполагает особый тип восприятия, в том числе восприятия произведения искусства. И соответственно структура художественного образа в дзэнском искусстве (сам тип пластического языка, композиция и т. д.) рассчитана именно на такой тип восприятия. Не постепенное продвижение от незнания к знанию, иначе говоря, последовательное, линейное восприятие, а мгновенное постижение сути, всей полноты смысла. Это возможно только в том случае, когда изначально мир представляется целостностью, а не множественностью, сам же человек — органичной частью этой целостности, не выделенной из нее и потому не противостоящей ей как субъект объекту.
Парадоксальность в структуре дзэнского мышления подчас подразумевала негативное отношение ко всему общепринятому. «Когда вам зададут какой- нибудь вопрос, ответьте на него отрицательно, если в нем содержится какое-нибудь утверждение, и наоборот, утвердительно, если в нем содержится отрицание…» — эти слова принадлежат шестому дзэнскому патриарху, жившему в Китае в VII веке и изложившему основы дзэнской доктрины. В соответствии с такой установкой сознания ценным могло стать самое низменное и презираемое, что вело к кощунственным с точки зрения ортодоксального буддизма утверждениям (например, Будда — кусок засохшего дерьма; нирвана — столб для привязи ослов и т. п.); прекрасным, напротив, могло оказаться то, что по прежним меркам вообще находилось за гранью эстетического. В Японии конца XV-XVI веков это был весь круг предметов обихода беднейших слоев населения — крестьянства, городских ремесленников, мелких торговцев. Убогая, крытая соломой хижина, утварь из глины, дерева, бамбука противостояли критериям красоты, воплощенным в архитектуре дворца, роскоши его обстановки.
Именно такое перемещение высокого и низкого в иерархии эстетических ценностей и было осуществлено мастерами чая и воплощено в ритуале тя-но-ю. Утверждая новые критерии красоты, чайный культ вместе с тем пользовался уже сложившейся системой видов и жанров искусства, лишь выбирая для себя нужное и подходящее. В чайной церемонии все это соединялось в новое единство и получало новые функции.
Мурата Сюко переосмыслил с точки зрения дзэнского мировосприятия и дзэнских эстетических представлений уже имевшиеся формы чайного ритуала — монастырские чаепития при медитациях и придворные чайные соревнования. Придав чайным соревнованиям при дворе Асикага Ёсимаса дзэнский смысл отъединения от мира суеты для погружения в тишину и внутреннего очищения, Сюко впервые стал создавать ту форму ритуала, которая получила свое полное выражение у его последователей в XVI веке.
Отрывок из книги: Николаева Н.С. "Художественная культура Японии XVI столетия"